День 32. Ухудшение самочувствия (☆) 

До путешествия в Таджикистан я считал территорию этой страны чем-то единым. Как это часто бывает. Но чем дальше продвигаюсь в Горно-Бадахшанскую Автономную Область, тем больше понимаю, насколько сильны внутренние противоречия.

Сопротивление Памира официальным властям Таджикистана корнями уходит в 1990—1997 годы, во времена гражданской войны. Памирцы не только не считают себя таджиками, но и исповедуют шиитский исмаилизм, в то время как большинство населения страны — сунниты.

Не так давно власти ввели войска в Хорог под предлогом наведения порядка и установления контроля над наркотрафиком. Это поразительно напоминает оккупацию Тибета Китаем. Таким образом, здесь постепенно замещаются памирские языки и диалекты на таджикский. В то время как крупные больницы и школы строит оппозиция, финансируя процесс из-за рубежа.

Роман рассказывает: крупнейший Университет Центральной Азии основан в Хороге в двухтысячных годах благодаря помощи Фонда Ага-Хана. Благодаря ему же во времена гражданской войны региону удалось избежать гуманитарного кризиса.

Памир — самый богатый ресурсами регионом. Неудивительно, что он так привлекает внимание Эмомали Рахмона, который падок до дворцов и всеобщего почитания.

На улице утром уже не так комфортно. Если Душанбе располагался в низине на высоте около семисот метров, то Хорог возвышается на 2150 метрах. Но это — только начало. Согревшись и перекусив, растопив газовую горелку, отправляемся дальше. Рома спешит в Китай по работе, ему нельзя задерживаться. Я, тем временем, наблюдаю, как сменяются виды.

Теперь едем мы не по краю обрыва, как раньше. Можно расслабиться. То и дело по сторонам возникают огромные белоснежные пики, а под сенью горных склонов нас провожают защитные галереи. Они оберегают машины от лавин и служат этой цели уже не первый десяток лет. Как и Памирский тракт, ведь его проложили еще во времена СССР, о чем нам все время напоминают исторические надписи «Счастливого пути» при въезде в такие тоннели и смене региона.

Перекусив беляшами в одном-единственном кафе, продолжаем путь по узенькой дороге. Она рассчитана лишь на одну машину с возможностью обгона. Асфальт уже долгие годы не меняли, но его качество напоминает о том, что на военных нуждах обычно не экономят.

К обеду поднимаемся в настоящее высокогорье — больше трех тысяч метров. Нас встречает стела Мургабского района, самого большого и малонаселенного участка Таджикистана. Дорога начинает меняться. Асфальт то и дело пропадает из виду. Приходится притормаживать, чтобы не повредить груз.

Несмотря на высокогорье, удивляюсь: в какой-то момент снежные плато и вершины пропадают из виду. Это явно говорит об отсутствии водоемов и очень низкой влажности. Если не выходить из машины, могло бы показаться, что мы едем по горной пустыне с двадцати-тридцатиградусным теплом. Но это совсем не так.

В полусотне километров от районного центра, поселка Мургаб, прощаюсь с Романом. Решаю притормозить и осмотреть окрестности.

Он тщетно отговаривает. Объясняет: здесь нет ничего и никого, кроме горных баранов и волков. Случись что — ни людей, ни связи. Лишь пара машин в час, да и то если повезет с дальнобойщиками.

Стоит отойти на сотню метров от дороги, как чувствую слабость. Сильно напоминает отравление. Решаю не испытывать организм на прочность и разбиваю лагерь прямо посреди этой холодной каменистой пустыни, чтобы попытаться очухаться.

Уже в четыре часа дня вырубаюсь без сил. Ненадолго. Около семи вечера просыпаюсь от тошноты и головной боли. На улице уже стемнело, чего я никак не ожидал.

Свое состояние объясняю себе несвежими беляшами и резким набором высоты — с двух до четырех тысяч метров. Ещё на моем состоянии могла сказаться легкая горная болезнь. Через силу выволакиваю себя на холодную улицу. Меня выворачивает наизнанку. Начинает сильно морозить, как это обычно бывает. Следом — диарея. Возвращаюсь в палатку. Зажигаю газовую горелку. Делаю себе сладкого чая. Это помогает немного согреться и прийти в себя.

Несмотря на жуткое самочувствие и пронизывающий холод, решаю еще раз выглянуть наружу. Звезды светят так ярко, что я не могу оставить их незапечатленными. Себя же убеждаю просто: сейчас мне тяжело, но уже завтра или спустя годы эти кадры станут невероятным воспоминанием непростой ночи.

Каждый из нас знает, насколько чувствительным становится человек во время отравления, насколько слабым и незащищенным себя чувствует. Но и у него всегда есть выбор: опустить руки, потеряв силу духа, или бороться.

Впоследствии эти кадры действительно станут чем-то большим. Кто-то увидит в них лишь звезды. А я — больного человека, что должен был лежать, но вышел, чтобы не упустить незабываемый момент. И если бы не это отравление, я бы просто все проспал.